24. Письмо маме.

Когда я остался один на один в своей виртуальной комнате – перед своим виртуальным компьютером… осознавая все происходящее… рука сама потянулась к клавиатуре и я написал письмо… маме.

«Дорогая, мама, я давно собирался написать тебе письмо, да все руки не доходили… Вру. Я совершенно не хотел писать тебе. И уж, тем более, писать от руки – потом идти на почту – покупать конверт и марку, вписывать адрес и индекс – по точкам, боясь что рука с непривычки собьется с пути, – и нужно будет снова покупать конверт и вписывать адрес, боясь что рука собьется… Я вообще не знаю, как можно рассказывать о себе, о том, «как дела» и «что нового». Предпочитаю не думать ни о дне прошлом, ни о дне будущем – просто тупо, на автопилоте преодолевать час за часом, движение за движением, слово за словом. Эти обязательные отчеты о жизни угнетают меня – я боюсь их как разоблачений в убийствах, о которых забыл.

Я начинаю чувствовать от тебя угрозу, мама, каждый раз, когда ты звонишь и просишь и спрашиваешь и требуешь писем. Я начинаю не любить тебя. И будь я победителем, мама, призером чемпионатов, начальником и счастливым главой семейства – я, быть может, с легкостью доверял бы тебе свои прошлые недели – вот бери, до каждой секунды, до каждого звука, раз тебе любопытно – бери и радуйся. Но мои дни – это ад, медленное падение с 16-го этажа, на котором мы с тобой жили в детстве – и я не хочу обременять тебя своими неудачами. Я и себя мама обременять ими не хочу. Поэтому предпочитаю не думать ни о дне прошлом, ни о дне будущем – а просто тупо, на автопилоте...

Да и ты, мама, не хочешь от меня слышать дурных новостей. Я чувствую, как ты замираешь, съеживаешься на том конце провода, когда спрашиваешь «Как ты сына?», а я, борясь с зарождающейся нелюбовью, говорю тебе: «Все замечательно». Эта вечная в игра слепых родителей и лживых детей. Все замечательно.

Еще должен признаться тебе, что боюсь твоих болезней. Боюсь твоих больных зубов и почек, боюсь твоих морщин и твоего остеохондроза. Боюсь так же, как ты боишься моих неудач. И боюсь не потому, что переживаю за тебя, а потому, что твое разрушение, твое движение к смерти делает меня беспомощным, обременяет новыми заботами, заставляет испытывать чувство сыновьего долга.

Вероятно, такое писать маме нельзя. Но ведь когда-то, спустя тридцать лет и три года нужно начинать говорить родителям правду. Я очень люблю тебя – это такая же правда, как и все сказанное прежде. Люблю тебя слабую, наивную, прозябающую в этом городе сломанных светофоров и разбитых дорог. Люблю тебя за то, что тебя любить нужно, потому, что так повелось и так принято – ты мое первое слово, мое первое чувство, мой первый родной человек. Люблю тебя потому, что с этим чувством родился – во мне твоя кровь и твои надежды, но, мамочка, я совершенно не хочу писать тебе. И я боюсь тех дней, когда мне нужно будет забрать тебя из этого города больную и беззубую – и спасения от ежедневных отчетов уже не будет. Я сволочь, мам. Но не такая, чтобы писать тебе такие письма. Так что: «вы уверены, что хотите удалить этот файл?». Да.

25. Пост сдал

После того как я не отправил письмо маме, особенно учитывая тот факт, что и отправлять его было некуда… я стал писать пост, в надежде на то, что спецслужбы разыщут меня, прочитав мой оппозиционный пост. На то, чтобы придумать послание спецслужбам, мне понадобилось не очень много времени. Оказалось, что его содержание хранилось в моей голове давно – просто раньше писать это я бы не осмелился: поскольку жить хотелось, и жить хотелось без лишних проблем. Основное время ушло на поиск нужных кнопок на клавиатуре, которые, как оказалось, были расположены зеркально и совершенно непривычно.

Я сидел в своем дневнике, занеся палец над кнопкой Enter.

Как так вышло, что я стал бояться? Бояться говорить, то что думаю, бояться делать, что хочу. В какой момент распорядок бессмысленных дней подчинил меня и я подхватил эту странную бациллу страха. В какой момент хороший дяденька милиционер превратился в моем сознании в мента – беспредельщика, сталкиваясь с которым в переходах метро, я интуитивно втягивал голову в плечи как гастарбайтер - нелегал. В какой момент в моем сознании, пропитанном слухами о беспределе питерской тусовки, появился образ бандитской шайки у власти, которая так умело подменила понятие Родины и государства, приучила «не соваться и не связываться», не удивляться беспределу. Где была та точка невозврата, нулевой километр? В какой день и час я навсегда переступил порог и оказался в этом убогом мире, в котором проще помалкивать, попивать и поигрывать в компьютерные игры. Здесь, за гранью реальности, теряя рассудок, я написал то, о чем думали я и мои соседи, то, что знали студенты и преподаватели вузов и дети чиновников, воспитанные в Европе, то, что знал каждый, но старался не думать. Я сознался в своих мыслях. Enter.

Когда текст был опубликован на моей странице и я уже было собрался выходить – экран компьютера замигал – пошли помехи – и через несколько секунд я увидел круглое лицо Барсукова, который пристально смотрел на меня.

- Барсуков?

Барсуков еле умещался в экран.

- Барсуков, козлина! Вытаскивай меня отсюда!